Александр Люксембург
Интервью – существенная форма рецепции творчества писателя. Они занимают значительное место и в наследии Владимира Набокова. Общее их количество довольно тяжело поддается подсчету. Известно, что первые из них относятся еще к европейским эмигрантским годам, как, например, сравнительно недавно впервые опубликованное в России интервью А. Седых (“Последние новости”, 3 нояб. 1932). Отмечая, что термин “интервью” имеет два значения - “предназначенная для печати, радио или телевидения беседа журналиста с каким-либо лицом” и “газетная (журнальная) статья, излагающая содержание такой беседы”, – Н. Мельников констатирует, что ранние набоковские интервью в полной мере соответствуют второму из них [1, с. 27]. Это означает, что набоковское присутствие в подобных публикациях не слишком динамично и характерная для него игровая установка едва различима: “Как правило, они представляют собой “интервью-эссе”, когда словоохотливый журналист, выдав элементарные биографические и библиографические данные, рассказывает читателям о встрече с [писателем] <…>, описывает его внешность, его произношение, его манеру смеяться, его жену и т. п.”. Вместе с тем, “пересказывая содержание беседы, журналисты лишь изредка давали слово своему подопечному, прибегая к косвенной речи и вкрапляя в рассказ лишь несколько закавыченных набоковских фраз” [там же].
Представляя себе Набокова и зная его творческую установку, трудно предположить, что подобные публикации доставляли ему сколько-нибудь значительное удовольствие. Но он, несомненно, сознательно подавлял в себе дух противоречия, стремясь привлечь внимание к своей персоне, к своему творчеству, к своей позиции. Собственно, интервьюеры зачастили к В. Набокову после разразившегося вокруг “Лолиты” скандала, и это придавало ситуации особое измерение. Набоков стал писателем одиозным, скандально известным, но с сомнительной репутацией. У большинства как пишущих, так и читающих сложилось о нем превратное представление. Набокову необходимо было доказать, что он вполне серьезный автор, и вместе с тем не подорвать повышенный, ажиотажный спрос у читающей публики, способный гарантировать ему последующую финансовую (т.е., по сути, творческую) независимость.
Интервью, как известно, – диалогический жанр. Если журналист и его собеседник профессиональны, умны, если они знатоки своего дела, то их диалог может привлекать своей виртуозностью. Тонко сформулированные, подчас неудобные вопросы провоцируют собеседника к самораскрытию. Они могут быть не менее важны и существенны, чем ответы интервьюируемой знаменитости. Конечно, жанровая специфика интервью такова, что личность журналиста вынужденно остается в относительной тени, и сознание читателя газеты или журнала (в меньшей степени – зрителя телепрограммы) фиксирует преимущественно впечатления от ответов. Тем не менее, без воздействия журналиста, готовящего материал, последний ни при каких обстоятельствах не станет успешным.
Иное дело – интервью В. Набокова. “Утверждая свою литературную личность, писатель всё более энергично подавлял фигуру интервьюера, добиваясь полного господства и единоначалия, превращая диалогический жанр в собственный монолог. Мало того что он мог с издевательской откровенностью игнорировать вопросы собеседника или же откликаться не на чужие суждения, а на собственные мысли, возникшие в связи с той или иной темой, – экспансия набоковской персоны приводила к полному вытеснению интервьюера. Канонический журналистский жанр <…> преобразовывался Набоковым до неузнаваемости, как это произошло, например, при публикации фрагментов из телеинтервью Курту Хоффману: вытравив чужие реплики, Набоков превратил свои ответы в миниатюрные эссе, снабженные подзаголовками” [1, с. 31].
Возможно вы искали - Сочинение: Роль портретных характеристик в произведениях русской литературы
Система работы с интервьюерами окончательно сложилась у писателя в начале 1960-х гг., когда, расставшись после грандиозного успеха “Лолиты” с преподаванием в Корнельском университете и с Америкой, он вместе с женой обосновался в Швейцарии, на берегу Женевского озера, в отеле “Монтрё-палас”. Образ жизни Набокова стал после этого затворническим, контакты с окружающим миром минимализировались, а Вера Набокова отвечала на телефонные звонки и письма. Любому журналисту, претендующему на возможность взять интервью у “монтрейского отшельника”, необходимо было заручиться принципиальным согласием его жены.
Но этим проблемы потенциального набоковского интервьюера не исчерпывались. Чтобы представить себе в полной мере их специфику, целесообразно обратиться к книге “Твердые суждения” (Strong Opinions , 1973), в которой писатель собрал воедино 22 своих интервью, существенно их подработав. Эта книга, раскрывающая, казалось бы, многие существенные аспекты его личности, может рассматриваться и как одна из самых значительных его мистификаций, ибо создает некое специфическое представление о взаимосвязях монтрейского чародея с окружающим миром: “<…> Писатель сделал [здесь] решающий шаг к тому, чтобы увековечить монументальный образ “великого Набокова” и максимально точно, без чьего-либо посредничества изложить свои жизненные принципы и эстетическое кредо” [1, с. 32]. По справедливому наблюдению того же автора, этому внушительному сборнику “суждено было стать чем-то средним между “Евангелием от Набокова” и изощренной ловушкой для восторженных почитателей (главным образом среди подозрительно легковерных диссертантов, частенько сводящих свои исследования к иллюстрации того или иного “твердого утверждения” набоковской персоны)” [там же].
Уже первые строки предисловия к сборнику не могут не насторожить – хотя бы тональностью, избранной писателем, декларируемой им ошеломляющей убежденностью в собственной значимости и непогрешимости: “Я мыслю как гений, пишу, как выдающийся писатель, но говорю, как дитя. На протяжении всей моей преподавательской карьеры в Америке, когда я продвигался вверх от скромной должности преподавателя к должности полного профессора, любая крупица информации, которой я вознаграждал своих слушателей, была заранее отпечатана на листке, лежащем перед моими глазами на ярко освещенной кафедре. Мои меканья и беканья во время телефонных разговоров побуждают моих собеседников, звонящих из других городов, переходить с родного для них английского на ужасающе скверный французский. Если на вечеринке мне взбредет в голову развлечь гостей занимательной историей, то мне приходится чуть ли не каждое предложение повторять заново, стирая воображаемым ластиком словесные ляпы и внося необходимые исправления. <…> При подобных обстоятельствах никому не стоит рассчитывать взять у меня интервью, если понятие “интервью” обозначает беседу двух нормальных людей” [2, с. 9].
Только самый наивный человек поверит Набокову на слово, хотя крупицы истины в приведенном утверждении, конечно же, есть. Свои лекции в американских университетах он действительно читал, опираясь на заранее заготовленные тексты. Но даже беглое знакомство с биографией Б. Бойда позволяет получить несколько иное представление о более ранних годах жизни писателя, когда он еще не замкнулся в герметичном мире “Монтрё-паласа”, общался с широким кругом самых разнообразных людей, будоражил их своими эпатажными высказываниями и вовсе не производил впечатление бессловесного создания, неспособного нормально сформулировать сколько-нибудь оригинальную мысль. Даже З. Шаховская, не слишком авторитетный в набоковедческой среде мемуарист, с умилением вспоминает об общении с В. Набоковым в молодости: “Радость эта была не только чисто интеллектуальным удовольствием общения с талантливым и образованным писателем, но и теплая радость видеть прелестного и живого человека, с которым никогда не бывает скучно и всегда свободно и весело” [3, с. 13].
В предисловии к “Твердым суждениям” Набоков обрисовывает те требования (“три абсолютных условия”), удовлетворения которых он ждет от журналистов: “Вопросы интервьюер должен присылать в письменном виде, а я даю на них письменные ответы, которые должны воспроизводиться дословно” [2, c. IX].
Похожий материал - Сочинение: Своеобразие проблематики ранней прозы М. Горького. (На примере одного из рассказов.)
При любых условиях очевидно, что В. Набоков придавал большое значение своим интервью. Не будь это так, он едва ли бы стал идти на столь значительные ухищрения, чтобы построить оригинальную тактику и стратегию общения с журналистами, тратить часы, дни, месяцы на выстраивание текстов эфемерного, рассчитанного, как правило, на сиюминутное восприятие жанра. Вместе с тем всё нам известное о принципах его работы с образцами данного жанра свидетельствует о том, что писатель посвятил ему диспропорционально много времени – больше, чем иным своим полномасштабным романам.
Более того, он, по сути, второй раз проработал основные свои опыты в данном жанре, когда составил том “твердых суждений”. Он не только продуманно отобрал наиболее перспективные, с его точки зрения, материалы, но и тщательно отредактировал их, в результате чего возникла книга-цитатник набоковедов. Можно утверждать, что отношение В. Набокова к общению с интервьюерами (будь то журналисты, литературоведы или профессиональные литераторы) было в высшей степени серьезным, и это “дает нам право рассматривать их как часть его творчества. Например, как обращение автора к читателям” [4, с. 3]. Впрочем, как будет показано далее, эта задача вряд ли являлась для В. Набокова основной.
Для аналитика, пытающегося понять и оценить смысл длившейся многие годы изощренной игры писателя с журналистами, а в дальнейшем – с учеными-исследователями, профессиональными читателями и почитателями, – важно определить ее цели. Мы располагаем в этой связи двумя гипотезами, высказанными в предшествующих публикациях. Первая из них принадлежит Д. Буторину и сформулирована в статье “Сердитый мастер слова: Интервью Владимира Набокова как часть его творчества” (“Книжное обозрение”, 22 апр. 1999). Суть ее сводится к следующему. Интервью, данное популярному журналу или телевидению, означает обращение не только к потенциальным или реальным читателям, но и к огромной аудитории, которая может быть знакома с частью творчества автора, или собирается познакомиться с ним, или расширить свои представления о нем, или может ошибочно полагать, будто уже составила какое-то представление о писателе и его книгах. Хотя на самом деле может пребывать в неведении относительно многих аспектов как его сочинений, так и творческих устремлений, оказавшись под влиянием ошибочных мнений критиков, журналистов или даже просто своих знакомых. То есть восприятие текстов отрывается от них самих, и они воздействуют в форме отражений – или даже отражений отражений.
Известному писателю целесообразно, считает Д. Буторин, обратиться к жанру интервью, чтобы решить три задачи:
1) создать идеальные, с его точки зрения, образцы критики (“интервью известного писателя – это критика на самого себя”);
Очень интересно - Сочинение: Символика в поэме А. Блока «Двенадцать»
2) ответить – причем максимально жестко – на критические публикации других авторов, получившие широкое хождение и вызывающие принципиальное несогласие;
3) рекламировать себя и свое творчество (иначе говоря, интервью рассматриваются как важный элемент PR-компании) [4, с. 3].
Из этих целей третья кажется критику наиболее существенной. Д. Буторин выбирает в качестве примера саморекламы интервью, данное В. Набоковым популярному иллюстрированному журналу “Лайф” (20 ноября 1964). По его мнению, именно здесь наиболее рельефно прослеживается закономерность, с которой писатель выстраивает образ, соответствующий системе ценностей процветающих слоев западного мира. Набоков, согласно Д. Буторину, играет здесь роль “респектабельного мэтра”. В ответах на первые два вопроса писатель завершает процесс “позиционирования” и утверждает превосходство интервьюируемого над журналистами и читателями, вследствие чего доказывает свое право считаться учителем и судьей. Критик, похоже, забывает о знаменитой набоковской статье “О хороших читателях и хороших писателях”, где Набоков однозначно утверждает: “Писателя можно оценивать с трех точек зрения: как рассказчика, как учителя и как волшебника. Все трое – рассказчик, учитель, волшебник – сходятся в крупном писателе, но крупным он станет, если первую скрипку играет волшебник” [5, с. 28; курсив мой. – А.Л.].
Утвердив свое “превосходство”, В. Набоков, если верить Д. Буторину, приступает к своему “излюбленному занятию”, коим критик считает внедрение в сознание аудитории необходимых мыслей:
1) “Лолита” – лучшая и любимейшая из его книг;
Вам будет интересно - Сочинение: “Сказка ложь, да в ней намек!..” (А.С. Пушкин)
2) экранизация этого романа превосходна (имеется в виду фильм С. Кубрика);
3) психоанализ отвратителен, а З. Фрейд – шарлатан;
4) в политических партиях и религиозных объединениях писатель не состоит, а убеждения персонажей его книг не совпадают с его собственными;
5) называть имена нравящихся ему литераторов не целесообразно;
6) США – его вторая родина, а в Швейцарии он живет лишь “по соображениям удобства”;
Похожий материал - Сочинение: Роман И. С. Тургенева «Дым»
7) последний, заключительный аккорд, “простой и ясный тезис”, адресованный той части аудитории, которая любые тексты читает по диагонали: “<…> я сожалею о позиции глупых и нечестных людей, которые смехотворным образом приравнивают Сталина к Маккарти, Аушвиц [Освенцим] к атомной бомбе, а бессовестный империализм СССР к честной и бескорыстной помощи, которую США предоставляют попавшим в беду народам” [6, т. 2, с. 588 ].
Все вышеперечисленное именуется “традиционными для Набокова практическими задачами”, и каждая из упомянутых “практических задач” сопровождается весьма своеобразными комментариями. Так, утверждается, что первые два тезиса особенно важны, так как “напрямую регулируют объем основного источника доходов”. Иначе говоря, В. Набокову почему-то отказано в праве считать “Лолиту” лучшей из своих книг (хотя в этом, к слову сказать, убеждены многие их безусловные знатоки) и находить ее кубриковскую киноверсию удачной. Мало того что В. Набоков (если признать подобную интерпретацию фактически достоверной) представлен циником, прагматиком и лжецом, он, к тому же, похоже, не обладал и элементарным здравым смыслом. Ведь что бы он ни заявил в 1964 г. о своем нашумевшем бестселлере, это никак не сказалось бы на его финансах.
Самый развернутый комментарий соотнесен с “мыслью” № 3. Критик описывает отношение писателя к Фрейду и психоанализу следующим образом: “Помимо благородного и бескорыстного желания опровергнуть пошло-материалистическую теорию, приверженцами (или жертвами) которой становятся десятки миллионов жителей самых благополучных стран, разумеется, Набоков отводит от собственных текстов опасность переработки на колбасной фабрике психотерапии, оберегая таким образом их эксклюзивность и соответствующую ценность” [4, с. 3].
Здесь всё нелепо: и характеристика психоанализа, в которой критик бездумно солидаризируется с В. Набоковым, хотя чуть выше огульно поставил под сомнение другие его утверждения (а вместе с тем общая тенденция в современных оценках Фрейда и психоанализа совершенно иная!), и упоминание о “колбасной фабрике психотерапии”, и утверждение, будто набоковским текстам угрожает опасность “переработки” на данной “фабрике”.