Историк П.М. Бицилли, исследовавший средневековую историографию и истоиософию Запада, заметил в них господство “убеждения в вечной повторяемости исторических событий, так что в сущности одно и то же всегда возобновляется, и этим достигается полная “гармония” между великими историческими периодами” (Бицилли П.М. Элементы средневековой культуры. СПб., 1995. С. 166). Это наблюдение в полной мере справедливо и для древнерусского летописания. Многочисленные примеры соотнесения событий, проявляющиеся в сравнениях деяний правителей прошлого и настоящего, содержит “Повесть временных лет” (далее сокращенно — ПВЛ). Наиболее значимые уподобления и аналогии обнаруживаются в повествовании о крещении Русской земли князем Владимиром Святославичем. Это естественно, так как крещение для летописца является событием, преображающим Русь, первоистоком ее совершенно новой, христианской истории. Деяние Владимира, согласно христианским воззрениям, отраженным в ПВЛ, определяет судьбу Руси — и в этом отношении приравнивается к выбору Константина равноапостольного, просветившего Римское царство Христовой верою. “сюжетным центром, событийной кульминацией Повести временных лет, конечно же, служит история крещения Руси” (Виролайнен М.Н. Автор текста истории: Сюжетосложение в летописи // Автор и текст: Сборник статей [Петербургский сборник. Вып. 2]. СПб., 1996. С. 39).
ПВЛ — летописный свод, в написании которого участвовало несколько книжников второй половины XI – начала XII в.; тем не менее, интерпретация ее как единого, целостного текста вполне оправданна. Именно так она должна была осознаваться (и осознавалась) древнерусскими книжниками: свидетельством этому является и включение имени Нестора как автора в заглавие Хлебниковского списка, сохранившего, как принято считать, текст позднейшей (не несторовской), третьей редакции ПВЛ, и отношение русского летописца XV в. к другому книжнику – к “великому Селивестру Выдобыжскому” (нелицеприятному и неподкупному свидетелю, занесшему в свой труд “вся добраа и недобраа”, ничего “не украшая”) как к составителю ПВЛ в целом (ПСРЛ. Т. 11. СПб., 1897. С. 211). На оправданности такого исследовательского подхода к ПВЛ настаивал И.П.Еремин в своей книге “”Повесть временных лет”: Проблемы ее историко-литературного изучения” (Л. 1947. С. 9); относительно недавно его аргументы были повторены А.А.Шайкиным (Шайкин А.А. “Се повести временьных лет...”: От Кия до Мономаха. М., 1989. С. 11, 211-212).
Именование Владимира Святославича новым Константином содержится в некрологической статье ПВЛ под 6522 (1015) г. : “Се есть новый Костянтинъ великого Рима, иже крестивъся сам и люди своя: тако и сь створи подобно ему” (Повесть временных лет. Изд. 2-ое, испр. и доп. СПб., 1996. (Серия “Литературные памятники”). С. 58. Далее ПВЛ цитируется по этому изданию с указанием страниц в тексте. ПВЛ и другие славянские тексты цитируются в упрощенной орфографии.).
Это сопоставление проводится уже в древнерусских текстах XI в., созданных ранее, чем ПВЛ: трижды уподобляется русский правитель римскому императору в “Памяти и похвале князю русскому Владимиру” Иакова мниха; сравнивает Владимира с Константином и митрополит Иларион в “Слове о Законе и Благодати”.
Параллель “Владимир — Константин Великий”, содержащаяся в этих текстах, неоднократно истолковывалась исследователями как формальная, поверхностная. Так, еще М.И.Сухомлинов, сопоставляя версии обращения в христианство императора Константина в Хронике Георгия Амартола и Владимира в ПВЛ, заметил: “Вероятно, чтение хроники или другого подобного ей произведения дало возможность русскому автору сделать такое сравнение своего князя с греческим иператором: “се есть новый Костянтин великаго Рима, иже крестивъ ся самъ и люди своя: тако и сь створи подобно ему” <...>. Но разве только в этом сравнении и выразилось знакомство писавшего о жизни и крещении Владимира с византийскими хронографами. В других же обстоятельствах принятие христианской веры Константином, по описанию Амартола, и св.Владимиром, по описанию летописца, руководимого домашним источником, представляет более различия, нежели сходства, а последнее заключается в самых событиях, а не в их изложении.
Возможно вы искали - Сочинение: В гражданских войнах нарушается извечный закон бытия - "Не пролей крови ближнего своего" (по рассказам И. Бабеля)
И Константин, и Владимир поражены болезнью пред крещением, и исцеляются от нее при совершении таинства; но болезни их различны. <...> Совершенно иначе, как известно, описаны в нашей летописи болезнь и исцеление Владимира” (Сухомлинов М.И. О древней русской летописи как памятнике литературном. СПб., 1856. С. 97-98). О поверхностности аналогии “Владимир — Константин” писал спустя более чем сто лет после М.И.Сухомлинова иеромонах Иоанн Кологривов: “ <...> В их (княгини Ольги и князя Владимира. — А.Р.) агиографическом образе быть может сильнее всего отражается Константинопольское влияние. Автор, писавший их “похвалу”, подчеркивал у них сходство со святыми императором Константином и матерью его Еленой, из биографий которых он и заимствовал титул “равноапостольных”. Монах Иаков, перу которого принадлежит древнее похвальное слово князю Владимиру и княгине Ольге, называет их даже <...> “новой Еленой” и “новым Константином”. Но по существу это — всего лишь наивное выражение патриотизма автора, стремящегося показать, что русская земля любима Богом и что она тоже выдвинула христианских князя и княгиню, достойных сравнения с великим Константином и его матерью. Если оставить в стороне эти отдельные религиозные обороты речи, то данный документ показывает нам образ князя, весьма отличный от византийских образов святых императора и императрицы” (Иоанн (Кологривов), иеромонах. Очерки по истории русской святости. Siracusa, 1991. С. 64-65).
Такая интерпретация, действительно, имеет определенные основания: безусловно, сходная роль римского императора и русского князя как крестителей своих стран для древнерусских книжников была достаточным мотивом, чтобы провести аналогию между Владимиром и Константином Великим. Между прочим, “необходимо думать, что празднование было установлено” князю Владимиру “не как чудотворцу, а как равноапостольному крестителю Руси, при чем мог быть имеем в виду пример Константина Великого” (Голубинский Е. История канонизации святых в Русской церкви. М., 1998 [репринт изд.: М., 1903]. С. 65).
Подобное же сходство между римским императором и князем Борисом-Михаилом, крестителем Болгарии, позволило константинопольскому патриарху Фотию прибегнуть к уподоблению болгарского правителя Константину Великому: Борис-Михаил, “возносящийся к свету благочестием” и делами, приближается, как пишет Фотий, к Константину, и Фотий призывает князя новокрещенной страны подражать святому императору ромеев в помыслах и намерениях и хранить нерушимой христианскую веру. Однако история крещения Бориса-Михаила и обращения в христианство Константина Великого (ни в версии Евсевия Памфила, ни в версии Констанинова жития, отраженной у Георгия Амартола) совсем непохожи.
Таким образом, уподобление древнерусскими книжниками Владимира с Константину Великому еще не свидетельствует о сходстве семантики, содержащейся в текстах, посвященных русскому князю и римскому императору. Тем не менее, некоторые исследователи пытались выявить эту общую семантику. Развернутый сопоставительный анализ версии о крещении Владимира, изложенной в ПВЛ (так называемой “Корсунской легенды”), и легендарной биографии Константина, представленной в его житии, был проведен недавно М.Б.Плюхановой. Исследовательница пришла к выводу: “Корсунская легенда — сюжет о становлении христианского властителя, имеющий аналогии <...> в самом житии Константина и Елены. Владимир берет город (по мнению Шахматова, Корсунь в легенде — субститут Царьграда), вступает в брак с царевной, крестится, излечивается от болезни. Каждый из этих мотивов является условием другого и символически тождественен любому другому. В житии Константина из всех перечисленных мотивов редуцирован только мотив брака” (Плюханова М. Сюжеты и символы Московского царства. СПб., 1995. С. 120). Развивая мысль М.Б.Плюхановой, М.Н.Виролайнен отмечает изоморфность сюжетов повествования о крещении Владимира и другого рассказа ПВЛ — сказания о завоевании Владимиром Полоцка и о принуждении полоцкой княжны Рогнеды вступить с ним в брак (Виролайнен М.Н. Автор текста истории. С. 38-40). Между тем, сходство историй крещения Владимира и Константина, а также повествований о взятии Владимиром Полоцка и Корсуня является не столь существенным и полным (хотя на глубинном уровне все они — трансформации одной мифологемы).
Сопоставим сначала Корсунскую легенду с рассказом о Константине в составе хроники Георгия Амартола. Предпочтение этого источника житию Константина в данном случае оправдано, так как ПВЛ ссылается именно на хронику Амартола и структура летописного повествования ближе к произведению византийского хрониста; впрочем, рассказ о Константине у Амартола восходит к версии жития.
Похожий материал - Статья: Из разборов лирики Фета: «Это утро, радость эта…»
У Амартола рассказывается о болезни Константина (его тело покрывается струпьями) и о совете “идольскых иереев” для исцеления омыться в купели кровью младенцев. Император отвергает нечестивое “антикрещение” — деяние, достойное второго Ирода. Явившиеся во сне апостолы Петр и Павел указали Константину на некоего Сильвестра (“Селивестра”), который излечит его силою “божествьнаго и спаснаго источника, въ немьже коупавъся не точью телесное сдравье приимеши, но и д(у)шевное яко паче” (Истрин В.М. Книгы временьныя и образныя Георгия Мниха. Хроника Георгия Амартола в древнем славяно-русском переводе. Пг., 1920. Т. I. С. 331. Далее хроника цитируется по этому изданию с указанием страниц в тексте.). Епископ Сильвестр крестит Константина в купели, и император излечивается. С божественной помощью, после видения креста, Константин побеждает своего соперника язычника Максенция (“Максеньтия”), который тонет в реке. Владимир же, согласно летописи, выступает в поход на христианский (принадлежащий Византии)город Корсунь, будучи еще язычником (хотя и задумавшемся о принятии христианства); он побеждает благодаря помощи корсунянина Анастаса, а не явленной в знамении божественной воле. После падения города Владимир требует отдать ему в жены сестру императоров Василия и Константина и получает согласие при условии принятия им христианской веры; однако и здесь князь медлит, и лишь поразившая его болезнь (слепота) и совет невесты Анны понуждают ослепшего правителя быстрее креститься. Корсунь же возвращается Ромейской империи в качестве вена.
Русский “новый Константин”, осаждающий Корсунь, в изображении летописца совсем непохож на победителя Максенция. К крещению Владимира приводит не твердо принятое решение, а цепь внешне случайных и не связанных друг с другом событий. В летописном рассказе под 6494 (986) г. повествуется о приходе к Владимиру болгар-магометан, пытающихся обратить князя в свою веру; затем содержится пространная речь грека (так называемая “Речь философа”), изложившего русскому правителю учение христиан. Склоняясь к христианству, Владимир, однако же, решает испытать, какая вера лучше. Рассказ об испытании вер внесен в летопись под следующим, 6495 (987) г. Владимир убеждается в превосходстве религии, исповедуемой греками. Летописец не указывает прямо на причинно-следственные связи между выбором веры и походом на Корсунь, отнесенным в ПВЛ к 6496 (988) г. Интерпретация этого похода как своеобразного завоевания веры принадлежит исследователям; сам же летописец не раскрывает код, применяемый в повествовании о крещении Владимира. Намерения князя в летописи неясны: он не объявляет ни о принятии новой веры как о цели похода, ни о политических мотивах осады Корсуня, ни о своих матримониальных планах. Требование выдать за него царевну Анну формулируется Владимиром только после падения Корсуня. Намерение Владимира благодаря взятию Корсуня облегчить труд религиозного просвещения Русской земли выражено в другом памятнике, в “Памяти и похвале князю русскому Владимиру”. Этот же мотив встречается и в житиях Владимира. Так, тексты жития так называемой краткой проложной редакции свидетельствуют :“поиду въ землю их и пленю грады ихъ и обрящю учителя да еже умысли, то и створи”, аналогичное известие есть и в переработках распространенного жития и в ее позднейшей переделке (Серебрянский Н. Древнерусские княжеские жития: Обзор редакций и тексты. М., 1915. С. 14, 18-19, 23-24 (второй пагинации)).
Но Владимир, по версии “Памяти и похвалы <...>“, крестился задолго до осады Корсуня; поступки же его в Корсунской легенде не могут быть так истолкованы: князь сам медлит креститься. В этом отношении рассказ об осаде Корсуня резко отличен от повествования о сватовстве Владимира к Рогнеде, которое строится по модели: “сватовство —отказ — взятие города — принуждение к браку”; завоевание Полоцка имеет очевидные причину и цель. Рогнеде, неразумным отказом и насмешкой над “робичичем” Владимиром навлекшей гибель на отца и братьев и повинной в разорении Полоцка, противопоставлена мудрая Анна, браком с Владимиром спасающая Царьград и обращающая язычника в истинную веру. Роль Рогнеды пассивна: она жертва Владимира, своим отказом пробуждающая в нем ярость и жестокость; роль Анны — деятельная: она спасительница, наставница русского князя в вере. Подобным образом и блудник язычник Владимир, муж Рогнеды, контрастирует с Владимиром-христианином, супругом Анны.
Отказ летописца от объяснения поступков Владимира, по-видимому, не случаен. Побуждения Владимира укрыты тайной, не названы, ибо для летописца сама ситуация его обращения таинственна и неизъяснима; но за необозначенными смутными мыслями и чувствами князя угадывается божественная, провиденциальная воля, ведущая к неведомой Владимиру цели. В отличие от неоспоримого торжества победителя христианина Константина над Максенцием победа язычника Владимира над Корсунем неоднозначна. (На самом деле Константин крестился только перед смертью. Но для бытования на Руси его легендарной биографии, отраженной в хронике Георгия Амартола, соответствие реальным фактам не было существенным.) Город сдается Владимиру благодаря помощи русскому князю корсунянина Анастаса: ни мужество осаждающих, ни доблесть их предводителя, ни божественное покровительство Владимиру в рассказе ПВЛ не отмечены; победа не является доблестной, в отличие от описанных в ПВЛ походов Владимирова отца Святослава. Принятие христианства воплощается в “завоевании” “трофеев” новой веры: Владимир переносит из Корсуня и передает в кафедральный храм Руси — Десятинную церковь — мощи святого Климента, епископа Римского, и его ученика Фива.
На самом деле обретенные Константином Философом и положенные в Корсуне-Херсонесе мощи не были останками Климента Римского; но и сам Константин, и Римский престол, и древнерусские книжники были убеждены в их принадлежности третьему епископу Рима. Константином Философом были составлены два слово на обретение мощей Климента (отразившиеся в славянской и в латинской письменности) и гимн Римскому епископу. Часть мощей Климента Римского была перенесена в 867 или в 868 г. в Рим Константином и Мефодием, глава хранилась в Корсуне, откуда ее и перенес в Киев Владимир Святой. Перенесение мощей Климента Владимиром в Киев соотносило русского князя с первоучителями славян. (Об обретении мощей Климента Римского Константином и Мефодием см., например: Сказания о начале славянской письменности. М., 1981. С. 117-119, прим. 12-14 к Житию Константина, примеч. Б.Н.Флори; Бернштейн С.Б. Константин-Философ и Мефодий: Начальные главы из истории славянской письменности. М., 1984. С. 69-73, 99-100).
Очень интересно - Статья: Огненный столп в древнерусской агиографии: ветхозаветные и новозаветные истоки
Перенесение мощей святого Климента в религиозном сознании Киевской Руси, несомненно, осознавалось как установление символического преемства по отношению к Риму — не как к столице империи, но как к святому апостольскому городу — и римской епископии. Свидетельством тому является и созданное в XI в. “Слово на обновление Десятинной церкви”, и поставление в митрополиты Климента Смолятича в 1147 г. “главою с(вята)го Климента” без хиротонии Константинопольского патриарха (см.: Полное собрание русских летописей. Т. II. Ипатьевская летопись. М., 1998. [Репринт изд.: СПб., 1908]. Стб. 241).
В “Слове на обновление Десятинной церкви” выстраивается преемственность “Рим — Корсунь — Киев”, связанная с пребыванием Климента или его мощей: “отъ Рима убо въ Херсонь, от Херсоня въ нашю Рускую страну створи приити и Христосъ Богъ нашь, преизобильною милостию въ наше верныхъ верныхъ спасение”; Климент “умножи своего Господина таланъ, не токмо въ Риме, но всему и въ Херсоне, еще и въ Рустемъ мире <...>“ (“Слово на обновление Десятинной церкви” // Архив русской истории. 1992. № 1. С. 109. См. об этом памятнике и его “римской” теме: Гладкова О.В. “Слово на обновление Десятинной церкви” // Древнерусская литература: Восприятие Запада в XI — XIV вв. М., 1996. С. 10-34).
О значимости “римского наследия” для Киевской Руси свидетельствует и ПВЛ. Рим занимает центральное место в описании пути “из Варягъ в Греки и изъ Грекъ по Днепру” и через “море Варяжьское” к Царьграду. Рим упоминается и в рассказе о ПВЛ о путешествии апостола Андрея, который и проходит путь “изъ Грекъ по Днепру” и далее (с. 8-10).
Соседство имен Владимира Святого и Климента Римского в Корсунской легенде, по-видимому, порождало новые смыслы, устанавливалась соотнесенность “Климент — Владимир”. В переводном житии Климента и в “Слове на обновление Десятинной церкви” (первая часть которого — текст жития Римского первосвященника во второй редакции) повествуется о том, как язычник Сисин, подозревавший свою жену Феодору, что она изменяет ему с Климентом, врывается в храм, где служил святой, но по воле Божией теряет зрение и слух. По пршению Феодоры Климент исцеляет Сисина, а апостол Петр, явившийся Феодоре, сообщает: “тебе ради целъ былъ Сисинъ, да збудется реченное братомъ моимъ Павломъ Апостоломъ: святится мужь неверенъ женою верною, и се рекъ, отъиде” (“Слово на обновление Десятинной церкви” // Архив русской истории. 1992. № 1. С. 103). Покаявшийся муж-язычник становится христианином.
Язычник Сисин слепнет, когда пытается схватить святого Климента, язычник Владимир слепнет после захвата Корсуня и промедления в исполнении обета креститься. Исцелению обоих помогают женщины-христианки — жена Сисина Феодора и невеста Владимира Анна.
Вам будет интересно - Статья: Из разборов лирики А.А. Фета: «Сосны»
Сходство, соединенное с различием, соедержится и в рассказе об обретении Климентом Римским воды возле Корсуня, и в повествовании о Владимире, лишающем корсунян воды. Климент, сосланный в Корсунь, находит там две тысячи христиан, страждущих в каменоломнях от недостатка воды (чтобы добраться до воды, нужно было пройти шесть поприщ). “И тогда абие святый Климентъ рече имъ, глаголя: помолимъ Господа Иисуса Христа, да исповедникомъ вере его источникъ воду отверзше и прорази камень въ пустыне Синайстей, и потекоша воды до избыток; то и намъ обильну воду подасть, да веселимся о подаянии его. Егда скончаша молитву и възревъ на десную нашу руку, узре агнець стоящь, яко показая место Клименту; тогда блаженный отець нашъ Клименъ и блюстель разуме Господа суща, егоже инъ никтоже не виде, но точию в тъ самъ приступляй рече, во имя Отца и Святаго Духа, ударите въ се место, и начаша копати около нь на месте, идеже стоя агнець. Тогда святый Климентъ вземъ матычицу малу и легъкъ ударивши то самое место, еже бе подъ ногою агнецу, и ту источникъ искыпе и проливаниемъ краснымъ потече; тогда святый Клименъ всемъ радующимся притчу рече: речная устремление веселятъ Божий [град. — конъектура публикатора А.Ю.Карпова. — А.Р.]” (Там же. С. 105-106).
При сопоставлении двух текстов устанавливается оппозиция: христианин святой Климент дарует томящимся корсунским христианам воду, язычник Владимир лишает христиан Корсуня воды. Но затем эта оппозиция снимается, а на высшем, символическом уровне функции Климента и Владимира оказываются сходными: римский епископ благодаря чуду открывает для корсунян источник земной воды, имеющий Владимир погружает крещаемых русских в воду крещения. Вода в повествовании о святом Клименте соотнесена с агнцем как символом Христа, Днепр, в водах которого крестятся киевляне, напоминает об Иордане, в котором был крещен Спаситель. В тексте Корсунской легенды ПВЛ Владимир как бы последовательно переходит от “амплуа” конснеющего в ложной вере язычника, второго Сисина к “роли” крестителя и просветителя, подобной деяниям Климента Римского.
Мирским символом победы и для Владимира, и для летописца были, по-видимому, две медные статуи и четверка медных коней, вывезенные князем из Константинополя и поставленные возле Десятинной церкви. Е.Е.Голубинский усматривал в этом деянии Владимира своеобразный символический “жест” князя-просветителя (Голубинский Е. История русской церкви. Т. I. Первая половина тома. М., 1997. [Репринт изд.: М., 1901]. С. 719-720). Однако едва ли допустимо представлять себе новокрещенного русского князя X в. по аналогии с Петром I адептом античной культуры, стремящимся создать на Руси светское искусство. Недавний язычник, наставленный в новой вере, Владимир мог осознавать античные статуи только как профанных двойников славянских языческих богов, как десакрализованных идолов. И водружение корсунских статуй в Киеве должно было осознаваться именно как акт десакрализации идолов и как знак торжества христианства. Не случайно, воздвижение корсунских статуй сопровождалось, как рассказывается в погодной статье ПВЛ под 988 г., поруганием славянских богов. Скульптуры из-за необычного материала (меди, вместо привычного для киевлян дерева) и облика порождали недоуменное и отталкивающее чувство.
В то же время статуи были трофеями, знаками победы, подобно константинопольской квадриге, перевезенной в Венецию после взятия в 1204 г. византийской столицы крестоносцами и украсившей портал собора Сан Марко. Медные кони, увезенные Владимиром, могли метонимически означать триумф над самим Царьградом, если русский князь видел в них сходство с константинопольской квадригой.
Воздвижение Владимиром статуй в Киеве в контексте повествования Хроники Георгия Амартола о деяниях Константина воспринимается как своеобразное подражание римскому императору, как imitatio Constantini. Константин, “обновивъ градъ Оузантии, древле създана Визомь, цесаремь Тракисьскымь”, воздвиг “кумиръ, егоже принесе от Солнча града Фригыискыя страны. <...> Прельстишас же некыя несмысльныя простьца ни, паче рещи, неуметеля не сущу ему единокаменьну” (с. 339). Константин-христианин, ставший полновластным правителем империи, градосторитель и “обновитель” Византия, сходен с Владимиром-христианином, украсившим новыми зданиями Киев. Статуи, поставленные русским князем, напоминают дивный столп, воздвигнутый римским императором. Похоже и отношение константинопольских и киевских невежд к этим памятникам: русские считают медные скульптуры мраморными, а ромеи не верят, что Константинова колонна является цельнокаменной.
Похожий материал - Статья: Неизвестные страницы из истории создания и обсуждения «Словаря русского языка» С. И. Ожегова
Военная победа Владимира амбивалентна. Она оказывается и поражением князя-язычника, наказанного слепотой, и высшей, духовной победой крещения. Двойственность проявляется и в образной структуре повествования о крещении Владимира и Руси: одни и те же образы входят в различные семантические ряды и приобретают контрастирующие смыслы. Нехватка воды в осажденном Корсуне (русские, перекопав трубы, “преяша воду. Людье изнемогоша жажею и предашася” — с. 50) — причина падения христианского города и победы язычника Владимира; это “обыкновенная” вода, явление природного, феноменального мира. Но и торжество христианства символизирует водная стихия; однако вода на сей раз не в недостатке, а в изобилии и воплощает сакральное, трансцендентное начало. В днепровской воде священники крестят киевлян: “Влезоша в воду, и стаяху овы до шие, а друзии до персий от берега, друзии же младенци держаще, свершении же бродяху, попове же стояще молитвы творяху. И бяше си видети радость на небеси и на земли, толико душь спасаемыхъ <...>“ (с.53). Крещение — центральное событие в повествовании о Владимире; внешне сходные предметы и “персонажи”, описанные в эпизодах, предшествующих и последующих крещению, образуют контрастные пары. Таковы не только вода, питающая корсунян и вода, в которой крестятся киевляне, но и Рогнеда (единственная названная по имени жена Владимира-язычника) и Анна (жена Владимира-христианина), роль которых в повествовании уже была охарактеризована выше.
Таким образом, повествование о крещении Владимира в ПВЛ серьезно отличается от воплощенной в хронике Георгия Амартола версии обращения Константина. В греческой хронике изображается чудесная победа христианинаКонстантина над язычникомМаксенцием, торжество Креста. “Константиновская легенда” оказалась продуктивной моделью при описании принятия христианства варварами. Согласно “Истории франков” Григория Турского, обращению в христианство правителя франков Хлодвига предшествовала победа над язычниками-алеманами; Хлодвиг не крещен, но он обещает стать христианином, если выиграет битву, и после победы исполняет обет. Григорий Турский именует Хлодвига “новым Константином”. Но крещение изображено и как победа Христовой веры над гордыней языческого властелина (Григорий Турский. История франков. Пер. с лат. М., 1987. С. 50 (кн. II; 30-31)).
Составители ПВЛ были лишены возможности подражать “Константиновой легенде”, поскольку рассказывали о язычнике, побеждающем христиан. Содержащаяся в другом сочинении о Владимире — в “Памяти и похвале князю русскому Владимиру” Иакова мниха — принципиально иная версия обращения князя в христианство также исключала возможность следования “Константиновой легенде”. Иаков сообщает, что Владимир крестился до похода на Корсунь, в его произведении князь-христианин завоевывает христианский город.
Невозможность воплощения в повествовании о Владимире модели, созданной “Константиновой легендой”, была воспринята летописцем не как стесняющее ограничение, но как побуждение к созданию семантически неодномерного, многозначного текста. История крещения Константина была не отброшена, а трансформирована.